Главная Новости «Жизнь прожить – не поле перейти»

«Жизнь прожить – не поле перейти»

Семенова Галина Кононовна, 1929 года рождения, перешагнула уже восьмидесяти восьмилетний рубеж своей жизни. Родилась она в селе Леоновка, с юных лет и до своих высоких годов прошагала она по единственной улице села, мимо вековых тополей, переживших вместе с ней, бурное прошлое и расцвет села родного.

Крепкая, бодрая, умная Галина Кононовна цепко хранит в памяти «дела давно минувших дней», поименно называя всех тех, с кем пришлось встречаться ей за свою долгую жизнь. Только светлая слезинка заблестела в уголках ее глаз, когда речь зашла о ее родителях. Сколько бы лет нам ни было, десять или восемьдесят, все равно с уходом родителей мы сиротеем, остаемся навсегда одни, без незримой защиты отца и матери, беззвучно роняя слезы горечи и утраты. Ее родители – Заиграевы Конон Кононович и Степанида Федоровна родили семерых детей. Шестеро дочек было у них и 16 февраля 1942 года родился у них долгожданный сын Валерий и всего два дня пришлось Конон Кононовичу подержать сына на руках, как 18 февраля пришла ему повестка. В тот же день увезли его на фронт, ему в то время было сорок пять лет и, это был последний набор солдат в возрасте, позже стали забирать молодых. С ним ушли на войну еще трое односельчан - это Афанасьев Степан, Булыгин Павел, Федотов Калистрат. Сначала всех отправили на станцию Оловянная Читинской области и только в 1943 году перебросили на западный фронт. По дороге в письме он писал: «Проезжали через Баду, мимо своих гор, ох нелегко было, горько прощались с родною сторонкою, все говорили, за что нам такая доля, кому нужна эта война…». Галина Кононовна с болью вспоминает о последнем письме отца с фронта: «…начал писать письмо вам, и тут скомандовали «в бой», враг три дня беспрерывно шел на нас, нахожусь сейчас между Курском и Орлом…». И больше писем не пришло, ни весточки, видно в письме своем говорил он о Курской дуге, где сражался и где погиб, смертью храбрых. Из каждого нашего двора по одному или двое уходили на фронт, деревня тогда большая была, помню, молодые парни уходили в армию, были они как на подбор высокие, сильные, красивые, не чета нынешней молодежи. К концу войны уже юноши 1925 года рождения уходили на фронт, и ни один из них не вернулся домой».

«С уходом отца, - говорит Галина Кононовна, - закончилось мое детство. Я была третьей в семье, старшие сестры ушли на лесосплав в Хара-Кутул, а я в тринадцать лет, бросив учиться, стала подпаском на гурту. Севернее, ближе к селу Эдэрмэг был колхозный гурт, где жил старик-костоправ Куприян, там я пасла овец. Каждый день помимо пастьбы, мы, два подпаска - я и Ваня Семенов, выметали за баранами скотный двор и вывозили бараньи катышки на поля.

Дома мама с малым дитем, и большинство обязанностей по хозяйству легло на меня. Запрягать коня еще не умела, а отправлялась на лесоучасток за рекой, собирать сучки, валежник. Одна пилой распиливала кряж, метра три длиной, помню, один конец еле-еле забрасывала на сани, а второй, падая на коленки, плача, один бог видел это, умудрялась кое-как пристраивать. Привезенных мною дров на неделю не хватало, окна в те времена были одинарными, холод стоял в доме. Хлеба не было, выписывали по пять килограммов зерна, мололи вручную на термах, вечерами натоку, где молотили хлеб, собирали по земле остатки. По весне, когда таял снег, собирали по полю оставшиеся редкие колоски пшеницы и ржи. Ходили, притопывая по земле, где мягко было, рыли землю, находили мышиные норки. В норке сбоку аккуратный был «амбарчик», где лежали зернышки один к одному, горсть зерна примерно собирали с норки. Паслись овцы, и я с ними по полю собирала колосья, бывало, потру их в ладошках, а зернышки прожевываю, так и питалась целый день. Года три я проработала у Куприяна на колхозном гурту и в шестнадцать лет пошла доить коров и вплоть до пенсии работала дояркой.

Возвращались домой легкораненые мужики, становились они бригадирами, а женщины все на пахоте, распахивали, боронили, обширные колхозные поля. Поля были повсюду, все косогоры до Зурганая распахивались на быках, сеяли просо, гречку, пшеницу, рожь и овес. Порою бык ляжет на пашню, и хоть плачь, не поднять его, приходилось громко кричать ему в ухо, только тогда он поднимался. Помню хорошо, эпидемия тифа началась в селе, четверо нас было в бригаде, пахали пары, ели все вместе, работали рядом и двое из нас заболели-таки тифом. Каким-то чудом я осталась жива. Напротив конторы был изолятор, там было много больных и умирали многие, в том числе и дети. Фельдшер Григорий Заиграев работал в больнице Зурганая, приезжал и лечил людей, к сожалению, сам заразился.

Война закончилась, чьи-то отцы возвращались… А жизнь тяжелая продолжалась, и не помню, чтобы кто-то пришел помочь или узнать, как мы живем - выживали, как могли. Бригадир каждое утро подъезжал на коне, назначал наряд, и никогда не спросит можешь или нет, просто обязан работать и все. Южнее села Леоновка земля была болотистой, вся в кочках, так ее всю заливали водой, чтобы зимой легче было вывозить лес. Женщины шкурили, а мужчины сплавляли лес по реке до Кодуна и дальше. Все так же было трудно с едой, дети собирали «перекати поле», неказистое растение с колючками, «хамкул» еще называли его, сушили, мололи и кипятили, заливая молоком, и все это съедали. Сытности, конечно, никакой, просто набивали желудок. Жители деревни выращивали табак, - продолжает Галина Кононовна, - ночью рубили палки, листья связывали в пучок, утром рано уходили в Зурганай, меняли стакан табака на стакан муки. Женщины там давали нам сушеный творог, «сухурумки» называли мы его и, всю дорогу обратно лакомились ими.  С одеждой плохо было, ичиги, сшитые мамиными руками, быстро рвались. Из Леоновки изредка, ездили на лошадях до станции Бада, где военный гарнизон был, где можно было приобрести товары. Покупали белые простыни и шили из них юбки, сарафаны. Платков не было, так умудрялись шить их из пионерских галстуков, две пары сшивали и нате вам, шелковые платки. Но большинство, одежду шили из дерюжных мешков. Ездили помимо Зурганая менять и в «Комсомол-2», так называли деревню, находившуюся напротив нынешнего дацана, за речкой, там много дворов было, и чуть подальше в «Комсомол-1», теперь это нынешнее село Ушхайта. Мои ровесники уходили в леспромхозы, где давали «живые» деньги, а мы в колхозе жили все на трудодни, так называемые «палочки». Зерно, продукты, хлеб, масло, все вывозили, стараясь выполнить план, а колхозникам выдавать было уже нечего. Позже, при Хрущеве разрешили держать одну корову, одного бычка и одного поросенка. С Хоринска, аймачного центра, приезжали, записывали, проверяли. У нас в то время поросилась чушечка, три-четыре поросенка было, увидели их представители комиссии, и помню, выписали маме штраф 50 рублей, за лишнюю живность. Трудно было платить налоги, однажды председатель сельсовета Максим Тарабукин пришел описывать имущество за неуплату долгов, самовар и швейную машинку описал, больше и нечего было, стол, и полати деревянные были, как и у большинства в деревне. Мама, как-то сумела найти деньги и нам все эти бесценные наши вещи, вернули. Помню, женщины собирались в правление просить выписать хлеб, мама отправляла и меня, тогда Гаврил Иванович Борисов был председателем, но ни разу нам так и ничего не выдал, возможно, и не было ничего в запасе. Младший брат Валера стал учиться, окончил девять классов, а потом два года учился в Кижинге, очень упорным и настойчивым был. Две булки хлеба мама давала ему на неделю, как он умудрялся проживать родненький наш братик, не знаю...

Праздники были редки, но седьмое ноября всегда был праздничным днем. Молодежь собиралась вечерами у Агафьи Мясниковой на посиделки, пели песни, играли. На конях из Зурганая подъезжали молодые люди к речке, слушали песни семейских. «Как в саду при долине, громко пел соловей, а я мальчик на чужбине позабытых людей. Позабыт, позаброшен, с молодых юных лет, я остался сиротою, счастья, доли мне нет», - закрыв натруженной ладонью пол-лица, через слезы боли ли, тоски ли пропела Галина Кононовна. И вновь накрыла ее волной память-воспоминание об отце, через столько лет не может забыть она отцовский голос и песню его, любимую, много, много раз слышанную – «Черный ворон». «Отец любил ее петь, - говорит она, - пророческой оказалось эта песня для него, так и не знаем, где похоронен он, где могилка его. Не суждено нам ни присесть, ни подойти, ни поплакать у его изголовья… ».

В 1952 году вышла Галина Кононовна замуж за Ивана Епифановича Семенова, того самого подпаска из ее детства. Был он отменным кузнецом, кто только не обращался к нему, кому он только не помог. Прожили вместе они шестьдесят лет бок о бок, в счастье и радости, вырастили пятерых детей. В восемьдесят лет она сама еще доила четыре коровы, и до сих пор перегоняет молоко, помогая младшей доченьке. «Как же не будешь держать скота, без сметаны и молока-то как, в гости не будут совсем приезжать…» - смеется она. До сих пор не страшится она работы, сама прядет и вяжет теплые носочки своим внукам и правнукам. Крепкой крестьянско-трудовой закалки она получается, с малых лет трудилась во благо страны, преодолевая все мыслимые и немыслимые трудности. Беспокойное, трудное время, казалось бы, ушло в прошлое, а нет, да и нет, украдкой вытирает слезы Галина Кононовна, невозможно ведь забыть то, через что прошли ее душа и сердце, ее молодость и жизнь. Слушая ее рассказ, всецело понимаешь, что значат слова «жизнь прожить – не поле перейти».

«В нашей семье все долгожители, восемьдесят восемь лет не возраст еще, - утверждает Галина Кононовна, - моя мама Степанида Федоровна дожила додевяносто семи лет, две мои тетки прожили до ста двух лет, свекровь, тоже перешагнула девяносточетырехлетний рубеж». Так пусть еще долго-долго бог хранит ее, здоровья и радости ей на многие-многие годы и, предстоящий ее девяностолетний юбилей, надеюсь, будут отмечать всем миром, всем селом.

Римма ЧИМИТДОРЖИЕВА.

template joomla